– Мы сейчас позавтракаем, не возражаете? Ведь вы не завтракали сегодня?

– И не спал, – уточнил я, демонстративно давя зевок.

– Простите, – опять улыбнулся Мещерский. – Мне крайняя нужда в вас. Да вы и не должны быть в обиде – ведь Арчи весьма своевременно снял вас с бомбы.

– Надо думать, если не эта ваша крайняя нужда, то Арчи и не проявил бы такой трогательной заботы.

– Скорее всего, – откровенно согласился он, дружески положив руку мне на плечо, направляя к бару. – Считайте это авансом.

Серьезный будет, стало быть, разговор. И дело не в баре, а в откровенности.

Пока Мещерский готовил напитки, я с такой же откровенностью разглядывал его. Высокий, стройный, приятное мужественное, интеллигентное лицо, спокойные, точные, уверенные движения. Он был похож на героя Джека Лондона, который вначале перелопатил весь Клондайк, перестрелял всех конкурентов, набил свой брезентовый мешок самородками и золотым песком, а потом превратился в беспощадную акулу бизнеса, однако с какими-то своими, даже своеобразными, принципами чести и совести.

Правда, последнее заключение я сделал, исходя не из его внешности, а из того, что давно уже знал о нем.

После аперитива мы перешли в столовую. Большой стол был накрыт на двоих. Но я уже почувствовал, что в доме есть женщина. Дом дышал ею. Впрочем, меня это не касается.

Столовая – ну прямо вся в духе девятнадцатого века, до мелочей. И, надо сказать, со вкусом. Мужчине с этим делом не справиться. Мало того, что тут не было электричества (только свечи в кенкетах, шандалах и подсвечниках), даже книга на столике у кресла была в старинном кожано-медном переплете; я уже не говорю о безделушках на камине и картинах на стенах.

Стен, кстати, было всего три – четвертая, распахнутая во всю ширь, представляла собой тонкую зеленую занавесь, за которой угадывалась открытая веранда, а за ней открытое море.